— Может быть, фары включить? — сказала она. — А то как бы нам тут не заблудиться. Луны совсем не видно.

Ей казалось, что они уже отошли от машины на порядочное расстояние: ее едва можно было различить.

— Ничего, не потеряемся, — сказал он. — Как-нибудь. Не волнуйся.

Изгородь кончилась, они подошли к высоким деревьям. Притянув ветку, он потрогал клейкие почки.

— Это что, бук?

— Не знаю.

— Будь потеплее, мы могли бы заночевать тут, под открытым небом. Уж на одну только ночь нам хоть в этом могло повезти. Так нет — холодина и дождь собирается.

— А давай приедем сюда летом, — сказала она, но он промолчал.

Ветер переменился — она это явственно ощутила, — и Фред уже потерял к ней всякий интерес.

В кармане у него был какой-то твердый предмет, она то и дело ударялась о него боком. Засунув ему в карман руку, она нащупала короткий металлический корпус, — казалось, он вобрал в себя весь холод ветра, сквозь который они так долго ехали.

— Зачем ты это захватил? — испуганно прошептала она.

При всем сумасбродстве Фреда ей до сих пор всегда удавалось его сдерживать. Когда отец называл его сумасбродом, она только посмеивалась про себя, довольная сознанием своей власти над ним и уверенная, что сумасбродство это не выходит за ею же поставленные пределы. Но сейчас, ожидая его ответа, она вдруг поняла, что его сумасбродство все растет и растет, за ним уже не уследишь, с ним не сладишь, ему нет конца и края, и у нее не больше власти над ним, чем над глушью и мглой.

— Не пугайся, — сказал он. — Я не думал, что ты его обнаружишь.

Он вдруг стал с нею нежен, как никогда. Он прижал руку к ее груди, и от пальцев его заструился широкий и ласковый поток невыразимой нежности.

— Ну, как ты не понимаешь... Жизнь — это ад. И мы ничего не можем поделать.

Он говорил очень мягко, но никогда еще она так явственно не ощущала, до чего доходит его безрассудство: он во власти любого ветра, а сейчас налетел восточный ветер, и слова его были пронизаны колючей снежной крупой.