— Тишина какая, — сказал он с тревогой в голосе, и они услыхали над собой хлопанье крыльев вылетавшей на охоту совы, потом шорох в живой изгороди, куда юркнул какой-то зверек. Оба они были горожане до мозга костей и не могли распознать того, что их сейчас окружало. Крошечные цветочки, распускавшиеся на живой изгороди, для них не имели названия. Он кивком указал на темневшие в конце изгороди деревья:

— Дубы?

— А может, вязы? — отозвалась она, и их губы слились в знак примирения с этим обоюдным невежеством.

Поцелуй взволновал ее; сейчас она была готова на самую безрассудную выходку, но по его сухим, пахшим виски губам она почувствовала: он взволнован меньше, чем ему бы хотелось.

Чтобы вернуть себе уверенность, она проговорила:

— А хорошо здесь — за столько миль от всех, кого мы знаем.

— Ну, Мик-то неподалеку.

— А он знает?

— Никто не знает.

— Все именно так, как мне хотелось, — сказала она. — Где ты достал машину?

Он широко ухмыльнулся и взглянул на нее с каким-то диким, бесшабашным весельем:

— Накопил, все откладывал из десяти шиллингов.

— Нет, правда, где? Занял у кого-нибудь?

— Да, — сказал он и вдруг распахнул дверцу. — Погуляем!.. Мы с тобой никогда не гуляли за городом.

Она взяла его за руку и почувствовала: каждый нерв в нем затрепетал от ее прикосновения. Именно это она и любила в нем: никогда не знаешь, каким он будет в следующую минуту.

— Отец говорит, ты сумасброд. А мне нравится, что ты сумасброд. Что тут растет? — спросила она, ковырнув ногой землю.

— Клевер, что ли. А в общем, не знаю.

Они чувствовали себя как в иноземном городе, где все непонятно: и вывески, и дорожные знаки; нигде никакой точки опоры, не за что ухватиться — их вместе сносит куда-то в этой черной пустоте.