— Ты взял машину? — удивленно воскликнула она. И снова почувствовала его нервную руку, потянувшую ее за собой.

— Да. Ну как, нравится тебе? — сказал он и с лязгом включил вторую скорость, а когда они выбрались из тупика и покатили мимо окон с закрытыми ставнями, неумело выжал третью.

— До чего ж хорошо! Давай уедем далеко-далеко! — попросила она.

— Давай, — согласился он, следя за узенькой стрелкой спидометра, подрагивающей около сорока пяти.

— Это значит, что ты получил работу?

— Нет работы, — сказал он. — Вывелась начисто, совсем как птица дронт

— Никакой я птицы не видела.

— Ты не видела, как птица пролетела у ветрового стекла?

— Нет.

— Я ее чуть не подшиб, — сказал он. — Дрянное было бы дело. Есть такие — собьют человека и даже не остановятся; так это ничуть не лучше. Да, ну а мы как — остановимся? — спросил он и выключил огонек на приборном щитке, так что им уже не было видно, как узкая стрелка спидометра поползла к шестидесяти.

— Как ты захочешь, — ответила она, вся во власти своей безрассудной мечты.

— Ты будешь меня сегодня любить?

— Буду, конечно.

— И больше туда не вернешься?

— Не вернусь, — сказала она, навсегда отрекаясь от постукивания молотка, лязга засова, шарканья шлепанцев, которым сопровождался ежевечерний обход дома.

— Хочешь знать, куда мы направляемся?

— Нет.

В свете фар зазеленела низенькая, словно картонная, рощица и, снова потемнев, промчалась мимо.

Кролик, показав коротенький хвост, шмыгнул в живую изгородь.

— У тебя деньги есть? — спросил он.

— Полкроны.

— Ты меня любишь?

Она вложила в нескончаемый поцелуй все, что так терпеливо таила в себе, стараясь по воскресеньям не смотреть в его сторону и не проронить ни слова, когда у них за столом дурно о нем говорили.