— Можете высадить меня здесь, — сказала она.

Он остановил машину, она вышла. Дождь все шел и шел. Он вылез вслед за ней из машины.

— Можно к вам зайти?

Она покачала головой. Они уже вымокли до нитки.

— Проклятая жизнь, — вежливо проговорил он, задерживая ее руку в своей.

А дождь барабанил по верху его дешевой машины, стекал по его лицу, по воротнику, вдоль полосатого галстука. Но она не чувствовала к нему ни жалости, ни симпатии, лишь отвращение и что-то вроде страха. Из машины неслась разудалая музыка — джаз Элфа Коэна, — и в его мокрых глазах появился слабый отблеск безрассудства, порядком слинявшей бесшабашности.

— Давайте поедем обратно, — забормотал он, держа ее за руку. — Давайте поедем куда-нибудь... Давайте поедем за город... Давайте поедем в Мэйденхед.

Она вырвала руку — он ее не удерживал — и зашагала по недостроенному шоссе к дому шестьдесят четыре. Вот и выложенная щебнем дорожка, ведущая к дому, — ступив на нее, она словно почувствовала под ногами твердую почву. Она приоткрыла дверь и услыхала сквозь мглу и дождь, как машина, со скрежетом взяв вторую скорость, покатила, но только не в Мэйденхед, не в Дивайзис и не за город. Как видно, ветер переменился.

— Кто здесь?

— Это я, — отозвалась она и пояснила: — У меня было такое чувство, что ты не запер дверь на засов.

— Ну, и что оказалось?

— Все в порядке. Дверь заперта, — сказала она, осторожно и сильно толкая засов. Дождавшись, когда за отцом закроется дверь, она положила пальцы на батарею, чтобы согреть их. Отец сам поставил радиатор; он многое в доме улучшил; через пятнадцать лет, подумалось ей, дом будет нашей собственностью. Она слушала, как стучит дождь по крыше, и не испытывала никакой боли; этой зимой отец проверил всю крышу дюйм за дюймом, и теперь дождю не проникнуть в их дом. Дождь льет за его стенами, он барабанит по облезлому верху машины, вымывает ямы на поле клевера. Она стояла у двери и не чувствовала ничего, кроме смутного отвращения, которое у нее вызывало все слабое и уродливое.