— А они именно так и поступают, — сказал он с мрачным торжеством, словно ему важнее было доказать ей неопровержимость своих доводов, чем найти — ну, выход, что ли, который позволил бы им жить дальше. — Ты почитай газеты. — Теперь он говорил шепотом, так мягко и ласково, будто надеялся, что самые звуки его голоса настолько нежны, что от них сразу исчезнут все ее страхи. — Это называется двойное самоубийство. В газетах об этом все время сообщают.

— А я бы не смогла. Не хватило бы смелости.

— А от тебя ничего и не требуется. Я все сделаю сам.

Его спокойствие ужаснуло ее.

— Так, значит, ты... Ты мог бы меня убить?

— Да, я достаточно тебя для этого люблю. Я обещаю: тебе не будет больно. — Казалось, он уговаривает ее принять участие в какой-то обыденной, но неприятной ей игре. — Зато мы вечно будем вместе... — И тут же добавил рассудительно: — Конечно, если она существует, эта самая вечность...

Ей вдруг показалось, что любовь его — блуждающий огонек на болоте, а болото — это его безграничная, полная безответственность. Раньше его безответственность нравилась ей, но теперь она поняла, что это бездонная трясина, сомкнувшаяся над ее головой.

— Но ведь мы можем продать твои вещи, — взмолилась она. — И чемодан.

Она понимала: этот спор забавляет его, он предвидел все ее возражения и заранее подготовил на них ответ; он только притворяется, что принимает ее всерьез.

— Ну, может, получим за него шиллингов пятнадцать, проживем на них день, и то не слишком весело.

— А вещи?

— Опять-таки лотерея. Возможно, выручим за них шиллингов тридцать. Протянем еще три дня, если будем на всем экономить.

— Но, может быть, мы устроимся на работу?

— Вот уже сколько лет пытаюсь устроиться.

— А пособия не дадут?

— Я не рабочий и не имею права на социальное страхование. Я вроде представитель господствующего класса.

— Ну, а твои родители, дадут же они нам что-нибудь...